В театральном искусстве крепнут белорусско-российские связи, и способствуют этому не только личные контакты между отдельными творцами и театральными коллективами, что всегда имеет большое значение, но и разнообразные фонды, проекты, основанные нашими соседями.

“Цветы для Элджернона”

При Союзе театральных деятелей России, с которым у белорусского СТД налажены хорошие контакты и запланированы совместные мероприятия, работает Центр поддержки русских театров за границей, регулярно организующий театральные лаборатории на базе наших театров – и отдельно, и в рамках проходящих в Беларуси международных фестивалей.

Суть “лабораторной работы” в том, что российская сторона направляет к нам нескольких режиссёров – и они вместе с артистами местного театра в течение нескольких дней готовят эскизы по своим замыслам, учитывая особенности сценической площадки (стационарной или приспособленной) и возможности актёрского состава.

Это может быть и полноценная театральная работа – часть спектакля (например, один из актов), и этакий пунктирный охват всей пьесы через наиболее значительные в ней узловые моменты. Главное, чтобы на финальном показе было понятно, каким может стать готовый спектакль. Такие показы бывают как закрытыми, только для своих, так и публичными, чтобы ощутить реакцию публики. Но окончательное решение, конечно, принимает руководство театра – выбирает из предложенного тот эскиз, который позднее превратится в полноценную премьеру.

Важно и то, что российская сторона не ограничивается режиссёрским десантом, а поддерживает постановку финансово: оплачивает работу, само пребывание режиссёра и, если надо, его российской команды в Беларуси. Иногда даже расходует средства на необходимое оборудование – хотя бы частично. Преимущество отдают, что совершенно понятно, русской классике, современной российской драматургии, так как такие проекты направлены в первую очередь на популяризацию русской культуры в зарубежье.

“Остановка”

В течение прошлогодней режиссёрской лаборатории в Белорусском государственном молодёжном театре сначала появилась “Остановка”.

“Остановка”

В прочтении режиссёра Кристины Звыковой она немного сузила метафоричность пьесы Германа Грекова.

***

“Цветы для Элджернона”

А буквально через полгода расцвели “Цветы для Элджернона”. Пьеса Елены Иоос, основанная на романе Дэниела Киза, поставлена Егором Равинским как медленное, постепенное, но неумолимое движение жизни к её вершине, а затем исходу. 

В спектакле блестящие актёрские работы, в первую очередь Анатолия Лагутенкова в роли Чарли, быстрые перевоплощения артистов, интересные режиссёрские придумки, направленные на включённость зала.

“Цветы для Элджернона”

***

 Ещё раньше в Могилёвском областном драматическом театре появились “Игроки” Николая Гоголя – также благодаря режиссёрской лаборатории, работавшей в прошлом году в рамках Международного молодёжного театрального форума “М.@rt.контакт”. Режиссёр Даниил Сухов из Санкт-Петербурга, чей эскиз тогда победил, подготовил премьеру аккурат через два месяца.

В этом году весной на том же форуме постановка получила диплом “За яркий театральный эксперимент в спектакле малой формы”, а осенью на Международном театральном фестивале “Белая Вежа” в Бресте “Игроки” были признаны лучшим спектаклем малой формы.

“Игроки”

“Игроки” заслуживают особого внимания. Отметим в первую очередь работу над самой пьесой, так как текст был значительно сокращён – и одновременно расширен. В нём появилось подобие смысловой арки, похожей на трехчастную форму в музыке. Действие, как сегодня часто случается, начинается с того момента, когда первые зрители входят в зал. Ихарев (Вадим Артименя) сосредоточенно раскладывает карты – в полумраке авансцены, прямо на полу. И уже одно то, как он это делает, стоя на коленях перед своей колодой, которую величает “Аделаидой Ивановной”, говорит о персонаже едва ли не больше, чем его дальнейшие слова. Этот фрагмент играет роль некоего безмолвного приквела, за которым идёт музыкально-литературная увертюра.

Вместо какой-то долгой мелодии – отдельные “выкрики” ударных, помещённых сзади сцены. Причём играют на них не профессиональные музыканты, а сами артисты, которые затем станут героями повествования. И они же проговаривают самые, пожалуй, крылатые фразы из разных произведений Гоголя. Музыка становится и средством привлечения зрительского внимания, и своеобразным “комментарием” к высказанному, и раскрытием его дополнительного содержания. А сама пьеса сразу вписывается в широчайший контекст – не только написанного классиком, но и осмысленного нами во всей русской литературе ХІХ столетия и актуализированного сегодня и сейчас.

Вместо медленного развития, свойственного драматургии XIX века, – стремительный бег времени. Соответственно, бешеная энергетика, которую излучают артисты. Точное попадание каждого участника в свою роль или даже сразу в несколько. Александр Зеньков, например, играет сразу четыре разнохарактерные (и разновозрастные!) эпизодические роли. Причём так, что, несмотря на запоминающуюся внешность и фигуру, раз за разом остаётся неузнанным. Яркий, выразительный характер каждого персонажа – с комическими нотками. Одна только ироничная улыбка Швохнева (Владислав Страхов) чего стоит! Или убедительно сладкие, с припрятанной лукавинкой речи Утешительного (Максим Чернюк). И, конечно, непревзойдённая Елена Кривонос в роли хромого-одноглазого Кругеля с костылём, наделённого особенно броскими индивидуальными чертами-движениями-привычками.

“Игроки”

Благодаря всему этому спектакль получается очень смешным. И при своей сценографии почти чёрного кабинета, при сдержанном локальном освещении, костюмах, в которых к классической триаде чёрный-белый-красный добавлены песочные оттенки, зрелище иногда ассоциируется с весёлой каруселью, мельканием потешных картинок. Аккурат до того момента, когда опять прозвучат поэтически-образные, философски направленные гоголевские обобщения. И вся внешняя развлекательность окончательно уступит место раздумью, душевной боли, эстетично превращённой в катарсис. Поскольку с нами говорили не о карточных играх, не о мошенничестве и обмане, не о негласном соревновании, кто кого одурачит, а о судьбе России: куда несёт её гоголевская птица-тройка? Неслучайным становится и двойное жанровое определение: мистический триллер, комедия абсурда.

***

“Шёпот Кентервиля”

В этом году впервые режиссёрская лаборатория затронула театр кукол: летом в Могилёве презентовались три эскиза. Дмитрий Богданов предложил “Шёпот Кентервиля” в виде спектакля-променада.

“Шёпот Кентервиля”

Зрителей встречали на крыльце, водили по закулисью, спускали в подвал, поднимали на чердак, даже выводили на специальную площадку на крыше – и повсюду были смешные “страшилки”, которыми сэр Саймон хотел напугать незваных гостей.

***

Арина Прохорова обратилась к творчеству Ивана Бунина и превратила его рассказ “Чистый понедельник” из цикла “Тёмные аллеи” в судебное заседание с обвинителем и защитником как двумя ипостасями человеческой судьбы. А ещё – в этакую мини-энциклопедию новейших приёмов и трендов театрального искусства.

***

“Ромео и Джульетта”

Алексей Егоров избрал “Ромео и Джульетту” Уильяма Шекспира, и Могилёвский театр остановился именно на этом эскизе. От будущей постановки не стоит ждать точного следования каждой букве Шекспира. Чтобы у зрителей даже не возникало похожих мыслей, режиссёр обозначил жанр спектакля как “вольный перевод”. На самом деле это, скорее, рассуждения и о самой пьесе с особенностями её драматургии, и об отдельных персонажах (обо всём этом дописаны монологи, отсутствующие в первоисточнике).

“Ромео и Джульетта”

И, конечно, о любви, которой “все возрасты покорны”, если верить Пушкину. Так как Ромео тут не 16, а 40-летний. И не столько пылкий, сколько возвышенно целомудренный. Но руки у него – в крови Тибальта, который здесь вовсе не враг, а скорее наоборот. Да и Парис здесь – продюсер, которому госпожа Капулетти хочет доверить свою дочь для участия в театральном проекте.

“Ромео и Джульетта”

Живой план артистов накладывается на эстетику театра кукол, когда любой предмет может мгновенно превратиться в что угодно и приобретает глубокую символику. А всё действие направлено на молодёжь с её ироническим отношением к мировым шедеврам, которые так и хочется оспорить.

Похожий выход за границы конкретного произведения и его сюжетной линии на широкое космическое пространство историко-культурных, художественно-философских связей и генетических кодов свойственно и другим российским постановщикам, плодотворно сотрудничающим с белорусскими театрами. Пример – давнее творческое содружество Брестского театра кукол со знаменитым Русланом Кудашовым, главным режиссёром Санкт-Петербургского Большого театра кукол. Он поставил здесь уже шесть спектаклей! И в каждом можно проследить проекцию простой, казалось бы, исключительно бытовой, национально обусловленной истории на мифологические, библейские параллели и обобщения.

***

Таким был и прежний “Сотников” по партизанской повести Василя Быкова, отмеченный призом “За лучшую режиссуру” на Международном театральном фестивале “Белая Вежа”, и теперешняя “Корова”, что за год после постановки получила признание на нескольких российских фестивалях и гастрольных показах.

“Корова”

Рассказ Андрея Платонова частенько воспринимается в русле антропоморфизма ХІХ столетия, когда животных наделяли самыми возвышенными чувствами и противопоставляли жестокости и бездушию – в данном случае, поезда. Этот рассказ обычно так и ставят – с трогательными куклами, вызывающими самые искренние эмоции. Спектакль же Кудашова затрагивает в первую очередь умственно-интеллектуальные струны души, вынуждает зрителя не просто смотреть и сочувствовать, а именно рассуждать. Но над чем? Что корова потеряла телёнка и не смогла это пережить? Нет, это раздумье обо всех матерях, что теряют своих сыновей. От Богородицы с младенцем до матери-земли, матери-Родины. Неслучайно ветви деревьев в сценографии Марины Завьяловой создают сходство с огромной иконой, будто сплетённой из разбросанной повсюду золотистой соломы. Через этот солнечно-соломенный образ возникает не только российский и всемирный, но и собственно белорусский национальный контекст – соломоплетения как исконного народного декоративно-прикладного искусства.

С одной стороны, режиссёр точно очерчивает время через советские песни довоенных-послевоенных времён. С другой, в бытовой крестьянской жизни, где корова воспринимается в первую очередь как кормилица, обнаруживаются черты античности с её мотивом неумолимого рока. Вместо максимально реалистичных кукол – предметный театр, где мальчика олицетворяет птица-свистелка, его мать – маслобойка, отца – молоток.

А корову изображает артистка Лилия Верста, которая в первые минуты спектакля напоминает обезумевшую от горя женщину начала Великой Отечественной, которая под марш “Прощание славянки” провожает на фронт эшелон со своим сыном.

“Корова”

Рассказ ведут три мойры. Именно так обозначены в программке артистки Тамара Тевосян, Елена Поляшенко и Светлана Шутак. Одетые в чёрное, похожие и на монахинь, и на мудрых шекспировских ведьм, и на трёх волхвов, идущих к новорождённому Христу по свету Рождественской звезды. И вместе с тем в определённый момент “святая троица” перевоплощается ещё и в дойную корову, от которой кормятся все: вытянутые вперёд и эффектно подсвеченные женские руки с длинными пальцами буквально на наших глазах превращаются в огромное вымя со множеством сосков. Коровьи колокольчики на груди у каждой заменяют кресты. Из-под колосников спускается ещё много разных колокольчиков. Их перекличка передаёт то единство с природой, то звучание церковных колоколов, то дрожание изболевшейся души. А всё вместе становится похожим на притчу – фольклорную, библейскую, космическую.

Надежда БУНЦЕВИЧ